Александра
Санкт-Петербург
лучшие путешественники не будут следовать принципу "to travel is to live". путь не есть главное. главное — не то, сколько ты преодолел, что ты извлек и завернул с собой, но то, что ты готов отдать в конце пути — пусть даже слово, кажущееся неважным. когда не будет сил идти, останется только говорить. сбереги же слова.
October, 18 by Alexandra
на его пальцах индийское серебро, на моих тоже, и большой мир чудится мне чертовски маленьким миром — размером с кольцо на его безымянном пальце. когда дым свивает в воздухе свои хвостатые кольца, на туманном дагеротипе проступает общая индия, разорванная на полгода.
дети из окрестных домов в кутаиси разбивают бутылку саперави об ограду тысячелетнего храма и проливают вино на землю, по которой аргонавтов водила медея. не рискуя броситься на поиски золота, я надеваю на палец бронзу, из той же земли добытую. мир умещается в кольце семнадцатого размера, когда я смотрю на мир сквозь него.
в то время как коровьи рога скребут вершину казбека, или в то время как контур кавказских гор копирует линии гималаев; в то время как мы сидим на ступеньках в старом тбилиси, и я с трудом понимаю его австралийский английский, или в то время как батумское солнце оседает в море совсем с другой стороны — мир принимает размеры кольца. кольцо принимает размеры мира. от порога чьего-то дома до медеи остается всего полсотни шагов.
 |  |  |
|---|
October, 18 by Alexandra
когда всюду пелись азаны или плакали дети, и я днями не расчесывала волосы, потому что они тут же спутывались от ветра – я действительно много врала тогда.
мы ехали в такси, и было ясно, что если есть на свете мающийся бессонницей город, то он назван тифлисом. я была зла на человека рядом – за австралийский акцент, который я понимаю с третьего раза, а он смеется, за то, что смеется, за то, что готов бросить все и ехать, за то, что все это лишнее и никогда не повторится, за разваливающую меня изнутри нежность, которую чувствую, глядя на его затылок и шею, когда иду за ним по улице пиросмани и рассказываю про скатерти и про розы.он договаривается с шофером на своем скользящем английском, указывает на карте точки, тыкает в них пальцем, смеется. шофер согласно и безнадежно мычит в ответ, но везет не туда. я прислоняюсь лбом к стеклу и молчу. мне достаточно сказать: «отвезите нас на читайя», чтобы все это прекратилось. мы уже три четверти часа петляем по городу, но я зла, a потому на читайя мы попадем не раньше чем через час. потом я скажу ему, что шофер не говорил по-русски, то есть совру, но стыдно не будет, потому что потом я совру снова, сказав, что разбужу его утром, хотя разбужу не его, а арину, мы уедем из тифлиса до полудня, и я так и не получу предназначенное мне письмо. потом буду врать еще и еще – десятки раз – на автобанах у синопа, самсуна, трабзона, на грузинских границах, на стамбульских рынках, на побережье босфора.
***
каждое утро мы выбирали очередную родину и, перелистав в уме восточную и южную европы, остановились на албании. в стамбульском хеви-метал баре, случайно найденном среди кебабных и кальянных, нам первый раз не поверили: турок внимательно посмотрел мне в глаза, залпом допил бутылку, грохнул дном об стол, почти без акцента провозгласив: «на здоровье!» и вышел из бара так, как будто и правда оскорбился обманом.
в стамбуле жили у человека по имени явуз. встречу с ним арина объясняла чудом, я – волной, а он сам – исключительно богом. явуз остановил машину где-то под ризе, там, где остановка была запрещена. у него страшно тряслись руки, год назад его бросила жена, он работал двадцать часов в сутки, остальное время пил, заперевшись в своей комнате, на спинке стула висели четки, с полки упал коран, с балкона был виден босфор.
на босфоре я нашла свои пенящиеся сны – они разбивались о камни. мне столько раз снилось море, стучащее в стекла дома, и когда я пришла к нему с той самой стороны света, откуда оно и звало, море, минуту назад спокойное, ожило и окатило меня неожиданно и с ног до головы. люди снимали одежду и прыгали прямо в течение, сносившее в сторону иных морей, мир под ногами уходил под воду, и я обещала, что вернусь в стамбул, но до сих пор не знаю, правда ли, что вернусь – мне страшно смотреть в глаза этим волнам.явуз говорил про свой народ тяжелые слова, но не просил ни за него, ни за них прощения, потому что не любил ничего и никого кроме стамбула и сына, но сына в стамбуле не было – мать увезла его, и я никогда не видела столько отчаяния, влитого в два человеческих глаза. ему тоже пришлось соврать, обещая, что до границы возьмем автобус, что, впрочем, оказалось полуправдой: мы сдались и купили билеты до батуми, едва достигнув трабзона.
***
на обратном пути вернулись в кутаиси. заказывали такси, чтобы проехать полкилометра до храма баграта и не ввязываться в знакомства. храм был на горе, на горе была ель размером с храм, с горы был виден кутаиси размером с ель. мы уходили дальше, за храм, за ель, в овраг за монашескими кельями, где никто не найдет, и допивали саперави, а по дождливой траве, над нами где-то, шуршала черная ткань, и шаги направлялись к ели, а потом обратно – мерили что им там отмерил бог. днем я зашла внутрь и увидела волоком по полу ткань и глаза – молодые и черные. со мной заговорили по-грузински и не в первый раз, потому что «твои чернее». я покрыла волосы и в который раз соврала, что не верю, веря, что и не верю совсем.
еще в беслане, когда коровьи рога зацепились за вершину казбека и чуть было не перевернули гору с ног на голову, я поняла, что на глупый вопрос: «с каким животным ты себя ассоциируешь» есть один ответ. коровы — не такие как в индии, а гладкие и сытые – выходили на дорогу и, казалось, силились понять, куда уносится то, что пасущие их существа зовут жизнью. я прислонялась лбом к стеклу, смотрела им в глаза, а потом наоборот. я тоже не знаю, куда, но зато они не врут себе, не пишут писем и не читают, заполняя пустоту незнания не словами, но звуками или немо – тупым своим взглядом, а в нем говорится одно и то же: куда ты идешь, скажи себе, пастух, по горной своей неширокой тропе, если все и так смоет волнами, которым еще что-то нужно, или хотя бы их шумом – воды босфора дойдут и до еловых верхушек, и до горных вершин, и до неба твоего, на рога бы его поднять.